— На такого даже я не позарился бы, — сказал Тимка.

— Он замаскировался, — вздохнул дед. — Он в глубокой засаде. — И, отобрав удочку, закинул ее обратно в реку.

— А помнишь, как ты в третьем… нет, во втором, классе германскую серию на окне расклеил?

Ага, — весело подхватил Тимка, — ты тогда сказал, что приличные гены обошлись без меня… Ругался.

— Я не ругался, — возразил дед, — я тогда был в таком состоянии, что уже не ругался.

— А я все про Гену думал. Ну, думаю, Генка приличный… Обидно так было… — частил Тимка.

— Мы все делаем поздно, — заметил грустно дед невпопад.

Тимка осекся. Тревога, прозвучавшая в голосе деда, заставила его сердце сжаться. Где-то далеко закуковала кукушка. И куковала, слава богу, долго. Хоть это и глупая примета! Вернулась стрекоза и, вновь нахально усевшись на поплавок, закачалась…

— Дед, а ты стихи знаешь? — спросил Тимка.

— Очень немного, к сожалению, — вздохнул дед. И улыбнулся. И у Тимки отлегло от души.

— Прочитай, — попросил Тимка.

— Вот стихи, написанные тоже в дороге, — сказал дед, — и я их люблю.

Кузнечик дорогой, коль много ты блажен, Коль больше пред людьми ты счастьем одарен! Препровождаешь жизнь меж мягкою травою И наслаждаешься медвяною росою. Хотя у многих ты в глазах презренна тварь, Но в самой истине ты перед нами царь: Ты Ангел во плоти, иль, лучше, ты бесплотен! Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен Что видишь — все твое, везде в своем дому, Не просишь ни о чем, не должен никому.

Дед надолго замолчал.

«Кузнечик дорогой…» — Тимка поджал колени и, обхватив их руками, стал смотреть на воду, на круги, разбегавшиеся от танцующей на поплавке стрекозы.

«Кузнечик дорогой…» — Тимка смотрел на воду и улыбался.